just mockingbird
you're reaping what you've sown
Название: Mikasa does (not) die
Автор: trickster_ann
Бета: увы
Фендом: Shingeki no Kyojin
Дисклеймер: персонажи принадлежат мангаке.
Пейринг: Микаса\Энни
Рейтинг: PG-15
Жанр: вот теперь это драма [2]
Варнинги: фемслэш (юри). Не вычитано даже.
Размещение: со ссылкой на первоисточник. Исключительно.
От автора: у автора альтернативное видение персонажей и вероятных отношений между ними. И пунктуации.
Саммари: любовь помогает убить время, время помогает убить любовь. И все остальное.


The waves will pull us under

Это, должно быть, очень просто. Ты берешь в руки ткань. В ладонях, проскальзывая меж пальцев, два разошедшихся края, только нитки торчат.
(Как такое носить)
Ты сводишь их вместе, прошивая иглой. Края стягивает, и то, что было разделено основательно и надолго, снова становится целым. Стежок за стежком сходится дыра.
(Все еще торчат нитки)
Насегда останется, будь он самым аккуратным на свете, шов.
(Разве он не может быть красивым?)
Это, должно быть, очень просто. Возьми себя в руки.
(Два разодраных в мясо края)
Возьми в руки иглу, проткни себя иглой, стежок за стежком, нет ничего проще. Стань целым.
(Множь швы)
Это невозможно выразить и объяснить. Когда к тебе попадает вещь человека, которого ты
(вставить нужное слово)
А он — он уже мертв, ты пытаешься подобрать аналоги и понять... на что это похоже? Как это описать? Он же мертв, то есть совсем мертв, безнадежно.
(Навсегда)
До него уже не дотянуться и не дотронуться, о нем можно только помнить. А у тебя в руках его вещь, его часть, и ты совершенно не понимаешь, - что с ней делать? Хранить страшно, как страшно хранить бомбу замедленного действия, хранить — неразумно, хранить — больно и лучше отказаться от этого вовсе. Если бы только можно было сделать это, ничего не потеряв. Если бы можно было только что-то выкорчевать из себя, оставшись при этом собой.
Леонхарт чувствует, как пересыхает в горле, как жмут грудную клетку ледяные тиски, как глаза наполняет жгучим и невыносимым. Она помнит эту вещь - длинные рукава, мягкая шерсть, и даже запах крови и гари, насквозь пропитавший вокруг все, включая её саму, не выбьет памяти о том, какой запах эта кофта хранила раньше.
Смерть и страдания становятся чем-то обыденным, когда этого так много и почти каждый день вокруг тебя. Смерть и страдания проходят мимо неё, как всегда проходила мимо физическая боль и чужие слезы. Похороны становятся формальностью, не приносящей никому облегчения, формальность становится досадной необходимостью. Энии же необходимости, продиктованной формальностью, не выносит.
"На этой вещи — дыра, вещь нужно зашить." — вот и все.
Это, должно быть, очень просто.

В подвале давно царит полумрак — на его освещении можно разориться, а смысла светить на то, что так давно и прочно обратилось в камень, нет никакого. Кто-то понял это вовремя и уменьшил количество факелов вдвое, вместе со стражей. Впрочем, стража бы ей навряд ли бы помешала.
Микаса сидит на холодном полу, привалившись к стене, её глаза закрыты — нет нужды открывать глаз чтобы увидеть то, что она видит год за годом. Ничего не изменится, даже выколи она себе их. Ничего не изменится, даже если она ослепнет.
(Хоть что-то в этом мире остается неизменным)
Ничего не изменится, даже если она все-таки начнет говорить.
Нет, безусловно, она пробовала, только все не о том.
(Об этом молчат)
(Она молчит)
Так проходит еще одна ночь. Так проходила каждая ночь, исполненная смысла, которого ей и самой не понять еще много лет. Эта будет другой.
(Размыкаются губы)
"О чем ты думала", - говорит она, - "когда уходила, о чем. Что ты пыталась мне доказать, что ты хотела сказать. Ответь."
(Тишина)
Тишина не создана для того чтобы давать ответы, тишина создана для того чтобы множить вопросы. Но Микаса продолжает. Некоторые вещи рождаются только в молчании, некоторым словам не нужно быть услышанными. Что-то может быть сказано лишь спустя время. Губительное, беспощадное время.
"Я", - гвоорит. - "Я. Я не знала что сказать тогда, послушай меня сейчас, я знаю, ты слышишь."
(Услышишь)
"Я заставлю тебя себя слушать."
(Я никогда не отказывалась от этого)
Но вопреки всем громко звучащим угрозам звук снова сменяется привычной тишиной. Она копится, копится, копится, последние капли мерно, медленно переполняют что-то внутри, тишина капает, как плохо закрученный кран, тишина убивает статичностью, все, что ей можно противопоставить - терпение и выдержку - кто сказал, что им нет предела?
"Мне больно. Мне до сих пор больно, пожалуйста, перестань, вылези из своего кокона, мне больно, остановись, хватит, ты ушла достаточно далеко, ты уже доказала все, что могла доказать, 6ольше не нужно, достаточно. Нет, я не вою в голос. Не умираю. Жизнь идет своим чередом и в этом ты права - ты никогда не занимала в ней основного места."
(Никогда не)
"Но оно у тебя было. Так зачем? Зачем?"
Микаса встает. Холодная злость — не частый гость в её взгляде, но сейчас ей, кажется, можно резать камни, настолько она остра. Любые камни — кроме того, что поглотил Энни. Имеет ли слово силу, если оно не услышано? И какая разница, что говорить, если говоришь, по сути, с самой собой?
"Интересно, от каких разрушенных надежд и ожиданий ты бежала? Чего ты хотела? Что я всегда буду с тобой? Что весь мир замрет навсегда и даст нам время быть? Чего ты от меня ждала, неужели ты думаешь, что я не видела?"
Видела. Насквозь пропитанную горечью ожидания Энни. А потом — убитую осознанием. А потом — уже много лет - такую. В гранях кристалла можно найти тысячи своих отражений, тысячи себя. Ни в одном из них нет Леонхарт.
"Где ты теперь?"
(Что ты теперь)
"Да пропади ты пропадом! Со всей своей неподвижностью, со всей своей тишиной!" - Микаса почти рычит от злости, уходит стремительно. Подвал пустеет, в нем как будто становится холоднее.
Вдоль позвоночника Энни, изнутри кристалла, с тихим, замирающим треском, змеится первая трещина.


Кофту Леонхарт нашла в сгоревшей почти до тла казарме. "Странно, что она уцелела" - это была единственная, такая глупая, мысль. Мышцы еще плохо слушались, после освобождения прошло не так много времени и неловкость движений давала о себе знать: игла в руках дрожала и нить все никак не хотела ложиться ровными стежками.
Разумеется, все дело было в мышцах.

На следующую ночь она не пришла. Её вообще долго не было. Зачем быть там, где присутствие не осознается? Разве что ради себя, а на себя Акерман была зла. Природа этой злости плохо ею понималась, страдали преимущественно вражеские силы, так не все ли равно?
Она вернулась лишь спустя несколько месяцев. Наверное, на что-то надеялась, но все было на своих местах, а трещина была слишком глубоко и слишком изнутри, чтобы её можно было заметить невооруженным глазом. При желании, конечно, возможно, но Микаса слишком привыкла к статичности этого изображения: цепи, кристалл, Энни, её выражение лица.
(Отсутствующее)
Наверное, чего-то ждала, но не получив, снова начала говорить.
"Ты думаешь, тебе было плохо. Ты думаешь, что ты — жертва, ты — пострадавшая. А что делать мне? С тобой, которая никогда не услышит, ничего уже не услышит. Я могу сказать все что угодно, хочешь? Что бы ты хотела, а?
Я хочу тебя. Я люблю тебя. Мне страшно и муторно без тебя, мне не хватает тебя, я хотела бы быть с тобой, я жалею о том, что произошло, я была глуха, я была слепа, я и сейчас... Видишь, я могу сказать все, что угодно, я могу сотворить любую ложь и любую правду."
(Что из этого правда)
"Открой глаза."


Никогда. Она больше никогда не откроет глаз. Энни даже тела никогда не увидит. Вот так все и заканчивается, едва начавшись, вот так и приходится хоронить, не видя лица, восстанавливая его по памяти, столь услужливо предоставляющего образы спонсора.
Вот губы — их можно было целовать, кусать, ненавидеть.
Вот пальцы — их можно было пытаться сломать, обвивать своими, дрожать от их прикосновений.
Вот изгиб шеи и глаза, которые говорили больше губ, которые можно было целовать, кусать и ненавидеть.
Вот оно все — глубоко внутри, только её. Больше нигде этого нет. Нить сшивает разорванные края ткани, каждый стежок на ней распарывает очередную рану.
(Никогда не заживавшую)
(Не зажившую)
Реверс, какой глупый и изысканный реверс. Энни все помнит как вчера, потому что для неё все и было вчера. Для неё не было всех этих безумных вечеров, не было всей этой травящей тишниы, не было трещин. Пробуждение наступило одним махом, стремительно. Весь пол в осколках. Они все — в осколках.
(Какая теперь разница)

"Это как быть Богом. Из слов можно сотворить любую реальность. Например, ту, в которой нас не было никогда. Но я же этого не сделаю. Я никогда не стану бежать так, как бежала ты."

"Я отрублю тебе пальцы еще раз."

"Я ненавижу тебя."
(Что из этого ложь)


Ничего не вернуть.
(Никогда)
Дыра в кофте шьется медленно, но верно. Последние движения иглой скрывают её вовсе, остается лишь сделать прочный узел - чтобы наверняка. Чтобы уже никогда больше не разорвать.
На пол беззвучно падает одежда — форма, в которую была одета Леонхарт. Шерстяная ткань скользит по коже и уже не кажется такой мягкой и уютной, как когда-то.
Дыра в кофте исчезает, чтобы что-то внутри Энни разошлось по швам.
Один раз.
(Навсегда)

Tides will bring me back to you.



@темы: Annie Leonhart, Mikasa Ackerman, femslash, фанфикшн